Цена чужой вины: как Таджикистан отнимает жильё у детей и вдов
Соро Орипова не совершала никаких преступлений. Она не была осуждена, не обвинялась в государственной измене и не участвовала в вооружённых событиях, которые потрясли Таджикистан осенью 2015 года. Тем не менее почти десять лет спустя она стоит перед реальной угрозой оказаться на улице вместе с тремя несовершеннолетними дочерьми — и единственная её «вина» состоит в том, что она вышла замуж не за того человека.
«Три мои дочери, которым ещё играть и смеяться, говорят: мама, мы хотим жить, а не умирать на улице», — рассказала Орипова Радио Озоди.
Её история — не исключение. Это закономерность.
Дом, которого она не должна была лишиться
Муж Ориповой, Мирзокарим Назаров, является братом бывшего заместителя министра обороны Абдухалима Назарзоды — одного из ключевых участников вооружённого столкновения в сентябре 2015 года, погибшего в ходе тех событий. Уголовное преследование, последовавшее за подавлением выступления, затронуло десятки людей и сопровождалось масштабной конфискацией имущества.
По словам Ориповой, спорный дом был приобретён её родственниками ещё до замужества — для матери, годами прикованной к постели. Тем не менее в августе 2016 года Военная коллегия Верховного суда признала это имущество собственностью её мужа и постановила передать его государству.
Попытка оспорить решение не дала результата: суд отклонил жалобу, несмотря на то что Назаров никогда не был зарегистрирован по данному адресу.
Развязка наступила неожиданно. Строительная компания, обязавшаяся предоставить семье две квартиры и оплачивать аренду на время строительства, получила письмо от Комитета по инвестициям и управлению государственным имуществом. После этого компания отказалась выполнять взятые обязательства. Формальное основание — объект ранее конфискован как имущество Назарова.
Это была не первая конфискация в семье. Ранее власти изъяли жильё у первой жены Мирзокарима — Зиёды Курбановой. Тот дом был оформлен на неё и детей ещё до событий 2015 года, в нём проживали четыре семьи, 28 человек. Все они лишились крова.
Не личная трагедия, а система
Случай Ориповой был бы трагическим исключением, если бы не повторялся с поразительной регулярностью — в разных делах, с разными фигурантами, но по одной и той же логике.
Зайд Саидов. Предприниматель и оппозиционный политик, осуждённый в Таджикистане, стал фигурантом одного из наиболее масштабных имущественных дел последнего десятилетия. Кампания по изъятию активов затронула около 50 человек — родственников и деловых партнёров. В 2024 году судебные исполнители приступили к выселению его детей и внуков из квартир в центре Душанбе. В четырёх квартирах проживали 23 человека, из которых 17 были детьми. По данным родственников, альтернативного жилья у семей не было.
Мухиддин Кабири. После заочного приговора лидеру запрещённой Партии исламского возрождения Таджикистана государство конфисковало более двадцати объектов недвижимости. Среди них оказались квартиры и коммерческие помещения, которые их владельцы приобрели задолго до возбуждения уголовного дела. Некоторые из них вложили значительные средства в ремонт и располагали всеми документами, подтверждающими законность сделок. Несмотря на это, в 2017 году ситуация была вынесена на уровень структур ООН как предполагаемый пример политически мотивированной конфискации.
Джунайдулло Умаров. Бывший начальник военной инспекции также попал под волну репрессий после 2015 года. Дом его семьи, зарегистрированный на мать супруги ещё в 1961 году — за десятилетия до того, как семья вообще познакомилась с Умаровым, — был признан подлежащим изъятию. В 2020 году семью обязали освободить жильё. Без крова остались вдова, шестеро детей и другие родственники.
Рухшона Хакимова. В рамках дела о предполагаемой попытке государственного переворота конфискации подверглось имущество ряда осуждённых, в том числе журналистки Хакимовой. Родственники утверждают, что часть объектов была оформлена на других членов семьи. Под арест также попали 230 тысяч сомони, предназначавшиеся для покупки жилья.
Буква закона и её толкование
Уголовный кодекс Таджикистана допускает конфискацию имущества, принадлежащего осуждённому и связанного с совершённым преступлением либо полученного преступным путём. С формальной точки зрения норма выглядит разумно: государство вправе изымать активы, нажитые незаконно.
Проблема — в правоприменении.
Во всех описанных случаях родственники оспаривали саму принадлежность имущества осуждённым: объекты были зарегистрированы на других лиц, приобретены до возбуждения уголовных дел, а в ряде случаев — за десятилетия до того, как фигуранты дел вообще появились в этих семьях. Суды, как правило, отклоняли подобные возражения.
Международные стандарты в этой области предъявляют к государству конкретные требования. Во-первых, властям надлежит доказать реальную связь между конкретным имуществом и вменяемым преступлением. Во-вторых, добросовестные собственники — те, кто законно приобрёл имущество и не знал о его предполагаемом преступном происхождении, — должны располагать эффективными механизмами защиты своих прав. В-третьих, конфискация не должна de facto превращаться в коллективное наказание семьи осуждённого.
По оценкам юристов, наиболее спорны те случаи, когда последствия конфискации напрямую затрагивают несовершеннолетних детей, пожилых родственников или лиц, формально не являющихся участниками уголовного дела. Именно эта категория в таджикской практике оказывается наиболее уязвимой.
Общая логика
При всём различии конкретных обстоятельств большинство описанных дел объединяет одна и та же схема.
Конфискации следуют за резонансными политическими процессами — как правило, по делам о государственной измене, терроризме или попытке переворота. Их последствия распространяются далеко за пределы имущества самих осуждённых, затрагивая бывших собственников, добросовестных покупателей, супругов и детей. Жалобы и апелляции систематически остаются без удовлетворения. В ряде случаев семьи лишаются единственного жилья — без предоставления какой-либо альтернативы.
Возникает закономерный вопрос: является ли это побочным эффектом несовершенной правоприменительной системы — или же целенаправленным инструментом давления на окружение неугодных?
Однозначно ответить на него на основе имеющихся данных невозможно. Таджикские власти не комментируют конкретные случаи. Суды, как правило, не раскрывают мотивировку решений в делах, связанных с национальной безопасностью. Однако воспроизводимость одной и той же модели — независимо от конкретных фигурантов, регионов и временных периодов — говорит о системном, а не случайном характере происходящего.
Десять лет спустя
Соро Орипова борется за жильё почти десять лет после тех событий, которые формально её не касались. Её дочери выросли в тени судебных разбирательств, которых они не начинали и которые не в их силах остановить.
«Я сказала строительной компании, что мы готовы умереть, но не уйдём из этого дома», — говорит она.
Пока власти не комментируют ситуацию, а механизмы обжалования продолжают давать сбой именно тогда, когда они нужны больше всего, вопрос о границах конфискации имущества и защите прав третьих лиц остаётся одним из наиболее острых в таджикской правоприменительной практике.
И пока он остаётся без ответа, такие семьи, как семья Ориповой, будут продолжать платить чужую цену за чужую вину.
Материал подготовлен на основе публикаций Радио Озоди и открытых источников.
