Два режима, одна логика: Чем отличается Таджикистан от Афганистана?
Талибы в Афганистане только что издали кодекс, где муллы и аристократы за то же преступление получают порицание, а другие – реальные сроки. В «демократическом» Таджикистане такого кодекса нет, но ситуация не лучше.
Открытая модель: привилегия как норма
В январе 2026 года верховный лидер талибов мулла Хайбатулла Ахундзада издал новый Уголовно-процессуальный кодекс, систематизирующий наказания на основе интерпретации шариата. По оценкам правозащитников, документ закрепляет различия в ответственности в зависимости от статуса человека. Представители религиозной и социальной элиты могут рассчитывать на более мягкое отношение, тогда как обычные граждане подвергаются суровым санкциям. ООН выразила обеспокоенность тем, что новый кодекс усиливает дискриминацию женщин и уязвимых групп.
На первый взгляд, сравнение Афганистана и Таджикистана кажется некорректным. Первый — теократический режим, не скрывающий своей идеологии. Второй — светская республика с Конституцией, гарантирующей равенство перед законом. Но главное различие между ними не в том, сколько власти сосредоточено в одних руках, а в том, как эта власть оформлена и под каким видом действует.
В Афганистане привилегия закреплена в тексте закона. В Таджикистане она чаще проявляется в практике его применения.
Своим все, чужим закон
Таджикистанское законодательство формально одинаково для всех. Но общественные дискуссии последних лет регулярно возвращаются к вопросу избирательности правосудия.
В 2019 году президент Эмомали Рахмон публично раскритиковал начальника таможенной службы Шахбоза Раджабзода, указав на отсутствие диплома и возможные крупные финансовые хищения. Однако несмотря на серьёзность обвинений, дело не завершилось жёстким приговором. Ситуация ограничилась политическим сигналом и кадровыми решениями.
Другой пример — история с «Агроинвестбанком» , который лишился лицензии в 2021 году после накопления значительных проблемных кредитов. Вкладчики понесли крупные потери, а вопросы ответственности управленцев так и не стали предметом публичного судебного разбирательства сопоставимого масштаба.
На этом фоне дела против журналистов, блогеров и оппозиционных активистов рассматриваются гораздо быстрее и завершаются огромными реальными сроками. Статьи об экстремизме и посягательстве на конституционный строй применяются активно и последовательно. Проблема не столько в самих нормах закона, сколько в том, к кому и с какой интенсивностью они применяются.
Когда следственные органы зависят от исполнительной вертикали, а суд не воспринимается как полностью независимый, закон постепенно утрачивает универсальность и начинает выполнять функцию регулирования лояльности.
В Афганистане ограничения прав женщин закреплены нормативно и обоснованы религиозной доктриной. В Таджикистане формальных запретов меньше, однако правозащитные отчёты фиксируют высокий уровень домашнего насилия, ограничение свободы выражения мнений и давление на определенную категорию лиц. В обоих случаях уязвимыми оказываются те, кто не включён в систему защиты.
За последние два десятилетия в Таджикистане через конституционные изменения была выстроена модель долгосрочной персоналистской власти, включая пожизненный статус «Лидера нации». В Афганистане абсолютный авторитет верховного лидера закреплён религиозно. В Таджикистане — юридически. Основания разные, результат схожий: минимизация реальных сдержек и противовесов.
Вопрос не в том, какой режим более радикален. Вопрос в том, что происходит с понятием закона, когда он перестаёт быть нейтральным арбитром и начинает работать по принципу близости к власти.
Откровенность или имитация?
Теократия Афганистана не скрывает своей модели неравенства. Таджикистан продолжает говорить языком конституционных гарантий и демократических процедур. Но пока закон применяется избирательно, а ответственность зависит от близости к власти, критика чужих режимов выглядит морально неубедительно.
Нельзя требовать соблюдения прав человека от других, если внутри страны равенство перед законом остаётся декларацией. Прежде чем указывать на радикализм соседей, государству и его сторонникам стоит ответить на главный вопрос: одинаков ли закон для всех — от рядового гражданина до представителя элиты?
Без этого любой разговор о ценностях превращается в политическую риторику.
Независимый журналист, Душанбе – Амстердам
