Народ требует реакции от блогеров, но не от власти

Убийство 10-летнего Кобилджона Алиева в Подмосковье вызвало справедливый и болезненный гнев среди таджикистанцев. Однако очень быстро этот гнев оказался направлен не туда и не к тем, кто действительно несёт политическую и моральную ответственность.

Под удар общественного возмущения попала Дина Саева — российская тиктокерша и видеоблогер таджикского происхождения, одна из самых известных фигур в русскоязычном сегменте соцсетей. Её обвинили в том, что она якобы осталась безразличной к трагедии и не выразила немедленной, публичной и эмоциональной реакции на убийство ребёнка, совершённое русским неонацистом.

Многих задело, что одна из самых популярных таджикских блогеров не выступила сразу с заявлением. Её молчание интерпретировали как холодность, равнодушие и даже как сознательное желание «не портить карьеру» и отношения с российской аудиторией и рекламодателями. В соцсетях появились обвинения в том, что она «забыла, откуда родом», а смерть Кобилджона для неё — «просто новость, а не чужая боль».

От Саевой ожидали того, чего в подобных ситуациях общество всё чаще требует именно от публичных людей: немедленных эмоций, громких слов, символического лидерства. Когда этого не произошло, разочарование быстро переросло в агрессию.

Позже Дина всё-таки отреагировала. Она выразила соболезнования семье погибшего и осудила убийство, объяснив, что не сразу узнала о случившемся и в последние месяцы находится в тяжёлом психологическом состоянии из-за постоянной травли, угроз и агрессии. Саева призналась, что сознательно ограничила потребление новостей ради собственного психического здоровья и узнала о трагедии из комментариев под собственными публикациями.

На фоне этой истории закономерно возникает вопрос: почему общественный гнев обрушился на блогершу, но почти не затронул тех, кто обязан говорить и действовать от имени государства?

Где голос власти?

После убийства Кобилджона Алиева реакция со стороны таджикских госорганов действительно была. Министерство иностранных дел, дипломатические структуры и отдельные чиновники выступили с формальными заявлениями и сообщили о «контроле хода расследования». Однако эта реакция осталась сугубо протокольной — без политического веса, без личного участия и без чёткого сигнала о том, что государство считает произошедшее чрезвычайным событием.

В персоналистской системе власти Таджикистана именно президент является главным источником публичного смысла и политического сигнала. Его слово определяет, что считается важным, а что — второстепенным. Именно поэтому отсутствие реакции первого лица не может быть списано на формальность или перегруженный график. Молчание президента — это тоже политическое действие.

Когда в подмосковном Одинцово убивали ребёнка на межнациональной почве, Эмомали Рахмон находился в Душанбе и выступал с ежегодным посланием парламенту. С высокой трибуны он говорил о национальном единстве, чести, будущем детей и о том, что таджикский народ «известен и уважаем во всём мире». Он утверждал, что единство сильнее любой ракеты, призывал воспитывать поколение, которое будет гордо нести флаг Таджикистана, и осуждал критиков власти.

Однако после убийства — ни личного обращения, ни публичных соболезнований, ни требования справедливого расследования, ни попытки продемонстрировать защиту граждан за пределами страны. Формальные заявления аппарата так и не были подкреплены политическим жестом первого лица.

Подмена ответственности

После теракта в «Крокусе» положение таджиков в России и без того резко ухудшилось. Усилились ксенофобия, полицейские проверки, унижения и насилие. Миграционные барьеры стали жёстче, стигматизация — глубже. На этом фоне слова о международном уважении к Таджикистану выглядят всё более оторванными от реальности.

Если таджиков действительно уважают, почему их дети погибают от ножей, а взрослые живут в страхе? Почему дипломатический «престиж» не превращается в реальную защиту? Почему вместо системных мер общество слышит лишь сухие отчёты о ходе расследования?

Ответ на эти вопросы требует политического разговора. Но общество всё чаще избегает его. Вместо того чтобы требовать ответственности от власти, гнев направляется туда, где это безопаснее — на блогеров, активистов, публичных людей без полномочий.

18 декабря Эмомали Рахмон отправляется с визитом в Японию. Его пресс-служба публикует фотографии ночного Токио, которые становятся символом разрыва между официальной риторикой и реальностью. В этом вакууме лидерства и ответственности общественное раздражение ищет выход и находит его в фигуре Дины Саевой.

Проще обвинить блогершу в безразличии, чем задать вопрос президенту. Проще требовать эмоций от инфлюенсера, чем политических действий от государства. Так подмена ответственности становится нормой, а молчание власти — привычным фоном.

Слова о единстве, чести и светлом будущем теряют смысл, когда реальные дети гибнут, а первое лицо страны предпочитает не говорить. В результате народ остаётся наедине со своим горем и злостью — и направляет их не вверх, а в сторону.