«Я всегда отвечаю детям на шугнанском, даже если они говорят со мной по-английски»

Что происходит с малым языком, когда его носители оказываются вдали от родины? Исчезает ли он уже во втором поколении или получает новые шансы благодаря цифровым технологиям? Мы поговорили с памирцем, который воспитывает детей в США и пытается сохранить для них связь с шугнанским языком и Памиром.

Как вы описали бы состояние памирских языков в диаспоре сегодня?

Сохранить памирские языки непросто. Во многом потому, что в Таджикистане никогда не было полноценного школьного образования на этих языках. Не было учебников, единых правил письма, грамматик и системы преподавания. Поэтому многие люди свободно говорят на родном языке, но не всегда знают, как передавать его детям.

С другой стороны, сегодня есть возможности, которых не было у предыдущих поколений. Благодаря интернету и социальным сетям люди в диаспоре постоянно общаются друг с другом и с родственниками на Памире. Дети регулярно слышат родную речь. Многие разговаривают с бабушками и дедушками по видеосвязи, а те часто не знают английского или других языков стран, где живут их внуки. Поэтому детям приходится использовать шугнанский или другие памирские языки.

Сейчас также стало намного больше контента на памирских языках: песни, видео, короткие фильмы, записи семейных праздников. Появляются даже мультфильмы с переводом на памирские языки. Всё это помогает сохранять язык и делает его более привлекательным для молодёжи.

Но в конечном счёте многое зависит от семьи. Если родители говорят с детьми на родном языке, шансов сохранить его гораздо больше. Там, где есть большие памирские общины, детям проще: они встречаются друг с другом, ходят на мероприятия и слышат памирскую речь не только дома. В небольших диаспорах это сложнее. Например, там, где живу я, всего несколько памирских семей, и возможностей для общения на родном языке немного.

Для меня важно, чтобы дети хотя бы понимали шугнанский язык, даже если не будут часто на нём говорить. Поэтому у меня есть простое правило: даже если дети обращаются ко мне по-английски, я всегда отвечаю им на шугнанском. Так язык остаётся частью нашей повседневной жизни.

Мне кажется, что язык на Памире и в диаспоре развивается по-разному. На Памире он продолжает меняться: появляются новые слова и выражения, язык живёт своей обычной жизнью. В диаспоре люди часто сохраняют тот вариант языка, который знали в момент отъезда. Поэтому иногда получается так, что за границей сохраняются более старые языковые формы, а на родине язык уже изменился. Это происходит не только у памирцев, но и у многих других народов, живущих в эмиграции.

Были ли ситуации, когда вы чувствовали, что не можете полноценно выразиться с детьми на родном языке (или они с вами)?

Да, такие ситуации происходят довольно часто. Мои дети приехали в США в разном возрасте, и это заметно повлияло на их владение языком. Старшему сыну было восемь лет, когда мы переехали. Он по-прежнему хорошо понимает шугнанский язык и может говорить на нём. Младшему было всего три с половиной года, поэтому ему гораздо сложнее. Он понимает многое из того, что мы говорим дома, но испытывает трудности, когда нужно самому выражать свои мысли на шугнанском.

Особенно это заметно, когда он разговаривает по телефону с бабушкой, дедушкой или двоюродными братьями и сёстрами на Памире. В такие моменты он начинает терять уверенность в себе. Он понимает, что его шугнанский не такой свободный, как у его родственников, и часто переходит на английский или отвечает очень коротко.

Есть и другая проблема. Шугнанский язык богат идиомами и образными выражениями, которые дети часто воспринимают буквально. Они понимают слова, но не всегда понимают культурный смысл, стоящий за ними. Это напоминает мне о том, что язык — это не только словарь и грамматика, но и особый способ видеть мир.

Возможно, я отношусь к этому спокойнее, чем некоторые другие родители, потому что с детства жил на стыке разных языковых и культурных миров. Поэтому я хорошо понимаю, что владение языком может быть разным и что идентичность не определяется только тем, насколько свободно человек говорит на том или ином языке.

Тем не менее мне бывает немного грустно, когда я понимаю, что некоторые воспоминания, шутки или эмоции невозможно полностью передать детям на том языке, на котором я сам их переживал. Поэтому я продолжаю отвечать им на шугнанском, даже если они обращаются ко мне по-английски. Для меня важно не столько добиться идеального владения языком, сколько сохранить живую связь между детьми, языком и тем миром, из которого происходит наша семья.

Что для вас будет означать, если дети перестанут говорить на памирском языке? 

Конечно, мне было бы грустно, если бы мои дети перестали говорить на шугнанском языке. Язык — важная часть нашей памяти и связи с предками. Но я не считаю, что идентичность определяется только языком. Не менее важны семейные ценности, память о своих корнях, культура, музыка, религия и чувство принадлежности к своему народу. Можно знать язык и быть далёким от своей культуры, а можно плохо говорить на языке, но сохранять сильную связь со своим происхождением. Кроме того, история знает примеры, когда языки возрождались после долгого упадка. Иврит у евреев — один из самых известных примеров. Поэтому я считаю, что язык можно вернуть, если есть желание и понимание его ценности. Для меня важнее всего, чтобы мои дети знали, кто они, откуда происходят и какую историю несёт наша семья. Если эта связь сохранится, язык всегда можно будет выучить или восстановить позже.

Что становится символом идентичности: музыка, кухня, религия, рассказы? Как вы передаете память о Памире в целом? 

Память о Памире я передаю детям прежде всего через повседневную жизнь. Мы говорим об их дедушке, о родственниках, о том, как жили люди на Памире, о важности уважения к старшим, к женщинам и к семье. Для меня быть памирцем — это не только говорить на шугнанском языке, но и разделять определённые ценности.

Большую роль играет музыка. Я стараюсь включать детям песни именно на памирских языках. Многие популярные памирские исполнители поют преимущественно или исключительно на таджикском языке. Хотя мелодия, ритм и общий стиль их музыки часто воспринимаются как памирские, для сохранения языка мне ближе песни на шугнанском, рушанском, ваханском и других памирских языках. Для меня это примерно то же самое, как если бы ирландский писатель писал исключительно на английском, а потом его называли главным хранителем гэльской культуры.  Это не вопрос качества музыки или литературы. Просто сохранение культуры невозможно без сохранения самого языка. Поэтому дома я чаще включаю детям песни именно на памирских языках.

Конечно, особое место занимает ширчой. Мы даже шутим, что если человек полюбил ширчой, значит, он уже сдал экзамен на «померинге».  Для многих людей за пределами Памира чай с молоком и солью звучит довольно странно. Но для нас это вкус дома.

В каком-то смысле ширчой — это сам Памир в чашке. Он отражает жизнь в высокогорье, где люди веками приспосабливались к суровым условиям и создавали собственные традиции. Не случайно в советское время памирцев нередко называли «ширчайниками». Иногда это звучало как шутка, но в этой шутке была доля правды: ширчой действительно стал одним из символов памирской идентичности.

Мне кажется, что дети часто начинают понимать свою принадлежность к культуре не через большие разговоры об истории или идентичности, а через такие простые вещи. Когда мои дети пьют ширчой, они соприкасаются не только с напитком, но и с частью того мира, из которого происходит их семья.

Конечно, исмаилизм остаётся одной из главных составляющих памирской идентичности. Во многом именно он сегодня объединяет памирцев, живущих в разных странах мира. Поэтому я стараюсь регулярно посещать джаматхану и брать туда своих детей.

Но при этом у меня есть определённое беспокойство. Исторически жизнь многих джаматхан на Западе формировалась под влиянием более многочисленных исмаилитских общин, прежде всего выходцев из Южной Азии. Это вполне естественно, поскольку именно они составляли большинство. Однако иногда мне кажется, что под лозунгом «One Jamat» происходит определённая культурная унификация. На практике многие традиции, нормы и представления начинают восприниматься как универсальные исмаилитские, хотя на самом деле они отражают опыт и культуру лишь одной части джамата.

Я иногда в шутку называю это «болливудизацией» исмаилитской идентичности. Конечно, я не против общей исмаилитской идентичности и не считаю разнообразие проблемой. Но мне кажется важным помнить, что исмаилитский мир всегда был очень разнообразным — от Памира до Сирии, от Южной Азии до Восточной Африки.

В каком-то смысле это напоминает мне процессы, которые происходят в Таджикистане, где под предлогом национального единства нередко происходит размывание или вытеснение местных особенностей и идентичностей. Разумеется, это не одно и то же, но мне кажется, что любой проект единства должен быть осторожен, чтобы не превратиться в проект единообразия.

Мне бы хотелось, чтобы мои дети чувствовали себя частью мировой исмаилитской общины, но при этом хорошо знали памирские языки, традиции, историю и религиозное наследие своих предков. Единство важно, но не менее важно сохранить многообразие внутри этого единства.

При этом я понимаю, что сам участвую в формировании их представлений о том, кто такой памирец. Иногда я говорю им, что памирец должен поступать так или иначе. И самое интересное, что они уже начинают использовать эти представления между собой. Когда спорят, могут сказать друг другу: «Тут помери нест» — «Ты не памирец». Конечно, это шутка, но она показывает, как идентичность постепенно передаётся следующему поколению.

Мне кажется, что для детей, выросших в диаспоре, Памир всё больше становится местом, которое существует через рассказы, музыку, еду, семейную память и воображение. Их Памир не такой, как мой, но это всё равно их Памир.

Как обстоят дела у старших поколений диаспоры, которые уехали раньше, и у их детей, выросших в другой среде? Как у них формируется «воображаемый Памир»?

Когда молодёжь растёт в диаспоре, у них формируется свой, во многом «воображаемый Памир». Они узнают его не из личного опыта, а через рассказы родителей и бабушек с дедушками, через семейные фотографии, музыку, еду, видео в соцсетях и разговоры с родственниками.

Есть важная разница между теми, кто может ездить на Памир, и теми, кто такой возможности лишён. Многие беженцы или эмигранты не могут вернуться домой. Для их детей Памир почти полностью существует через воспоминания старшего поколения. Всё становится немного идеализированным: горы, реки, воздух, люди, отношения в деревне, атмосфера жизни. Для них Памир — не только место на карте, но и символ дома, утраты и принадлежности.

Те, кто может приезжать, сталкиваются с другой реальностью. После событий 2021–2022 годов я слышал от знакомых, что поездки оставляли сложные чувства. Люди возвращались разочарованными: атмосфера изменилась, везде чувствуется контроль, в разговорах нужно быть осторожным, ощущается несвобода. Некоторые даже говорили, что в Душанбе они чувствуют себя свободнее, чем на собственном Памире. Парадоксально, но на родине человек больше не ощущает полной свободы.

Со временем эти впечатления немного стираются. Люди возвращаются в Россию, Канаду, Европу, и в памяти снова начинают преобладать детские воспоминания, красота гор, семейные истории, ностальгия. Памир в памяти становится тёплым и идеализированным — до следующей поездки.

Поэтому многие молодые люди в диаспоре знают не реальный Памир сегодняшнего дня, а Памир, каким его помнят их родители. В каком-то смысле мои дети знают не сам Памир, а мой Памир — тот, который живёт в моих рассказах, воспоминаниях и представлениях о доме. Каждое поколение создаёт свой собственный Памир: связанный с реальностью, но при этом немного отличающийся от неё.С другой стороны, даже если молодые люди в диаспоре сохранят памирский язык и будут знать о нем, они всё равно будут отличаться от своих сверстников на Памире. Разными будут привычки, поведение, ценности и взгляд на мир. Язык помогает сохранить связь с корнями, но не отменяет влияния общества, в котором