Как власть Таджикистана превращает собственный экологический ущерб в инвестиционную тему
Выступая в Астане, Эмомали Рахмон говорил о «зеленом» росте, климатическом финансировании и новых экологических инвестициях, но в самом Таджикистане экологические проблемы во многом стали результатом той модели развития, которую продвигает власть. Угольная энергетика, цементные заводы, китайские промышленные проекты и тотальная застройка Душанбе уже давно формируют ту нагрузку, которую теперь пытаются упаковать в «зеленую» риторику.
22 апреля президент Таджикистана Эмомали Рахмон выступил на Региональном экологическом саммите в Астане, сделав акцент на том, что климатическая повестка может стать источником новых инвестиций для региона. Он подчеркнул необходимость мобилизации экологического финансирования, расширения применения рыночных механизмов «зеленого» роста и привлечения частного капитала в природоохранные и климатические проекты.
По его словам, Таджикистан уже делает шаги в этом направлении, включая выпуск «зеленых» облигаций и подготовку к формированию регионального углеродного рынка. Эти инструменты должны помочь не только сократить выбросы, но и привлечь долгосрочные инвестиции в энергетику, водные ресурсы, экологическую инфраструктуру и другие направления устойчивого развития.
Рахмон также связал экологическую повестку с более широкими экономическими задачами — развитием возобновляемой энергетики, повышением энергоэффективности и переходом к низкоуглеродной экономике. В этом контексте охрана экосистем, сохранение ледников и биоресурсов была представлена не только как экологическая, но и как инвестиционная задача.
Экологическая риторика Рахмона прямо противоречит модели развития, которую навязывает нынешняя власть в стране под его руководством. На словах она говорит о климате, «зеленых» инвестициях, сохранении ледников и переходе к низкоуглеродной экономике. На деле именно при Эмомали Рахмоне сформировалась система, где экономический рост обеспечивается экологическими потерями, а эти потери потом служат аргументом для привлечения внешнего финансирования. Иными словами, это чистая монетизация собственных ошибок под видом реакции на кризис.
Экологическая цена имиджа Рахмонов в столице
Особенно это заметно в Душанбе. Масштабная застройка столицы, усилившаяся после того, как Рустам Эмомали возглавил город, стала важной частью политического имиджа семьи Рахмона: обновленная столица должна демонстрировать управляемость, модернизацию и «успех» власти. Но по факту происходит уплотнение кварталов, сокращение зеленых зон, рост транспортной нагрузки, ухудшение проветривания города и повышение температуры в городской среде. Столица одновременно подается как витрина преобразований и как территория, но в действительности земля, стройка и инфраструктурные проекты превращаются в источник дохода и административного контроля, а экологические издержки ложатся на жителей.
По данным независимых экологических платформ и аналитических материалов, качество воздуха в Душанбе остается проблемным и нестабильным: главным загрязнителем называются мелкие твердые частицы, а особенно тяжелой ситуация становится в холодный сезон, когда возрастает нагрузка от отопления, транспорта и пыли. Отдельные мониторинговые отчеты и независимые обзоры также указывают, что без системных мер уровень загрязнения в столице будет и дальше расти, а сам воздух в городе уже сейчас регулярно выходит за пределы комфортных значений и одним из главных факторов является тотальная застройка города.
Резкий рост цементной промышленности
К этому добавляется и промышленная нагрузка, прежде всего цементная отрасль. В Таджикистане производство цемента давно стало одним из заметных источников пыли и промышленных выбросов, а в Душанбе экологические претензии к цементным предприятиям обсуждаются уже много лет. По последним данным, отрасль остается крупной и быстрорастущей: в 2024 году в стране произвели 4,3 млн тонн цемента, а за первые девять месяцев 2025 года — уже более 3,7 млн тонн. Для сравнения: в 2012 году Таджикистан выпускал всего 89 тысяч тонн цемента.
Резкий рост начался в 2013 году, когда частная китайская компания Huaxin и таджикская Gayur Group запустили в Хатлонской области совместное предприятие JV Huaxin Gayur Cement мощностью 1,2 миллиона тонн в год. В 2016 году те же партнеры открыли еще один завод — JV Huaxin Gayur Sughd Cement в Согдийской области. Тогда же в Хатлоне заработал и проект Chzhungtsai Mohir Cement с сопоставимой производственной мощностью. Именно эти три предприятия резко изменили структуру отрасли: уже к 2017 году производство цемента в Таджикистане выросло до 3,1 миллиона тонн в год. Страна не только закрыла внутренний спрос, но и вышла на экспортный рынок.
Сегодня в отрасли действуют 16 заводов, а более 80% выпуска обеспечивают три таджикско-китайских предприятия.
Важно отметить, что этот произошел после того, как Китай ужесточил свою экологическую политику, в связи с чем наиболее грязные производства и связанные с ними риски стали переносится в Центральную Азию, где экологический контроль слабее, а инвестиционная выгода выше. Таким образом, Таджикистан оказался задним двором для китайской промышленности.
Но выгоду при этом выгоду получают не только китайские предприниматели. Публичной информации о таджикских участниках ряда совместных проектов немного, однако в общественном поле давно циркулируют разговоры о связи части этих предприятий с бизнес-структурами, близкими к семье Рахмона. Из известных примеров — совместное предприятие CNBM-TALCO Cement Co., Ltd, созданное ГУП «ТАЛКО» и китайской CNBM. Формально это государственная компания, однако независимые расследования и публикации не раз указывали на то, что ее доходы и схема управления могут быть связаны с окружением Эмомали Рахмона через сложную систему посредников и структур контроля.
Золотая добыча с экологическим следом
Отдельного внимания заслуживает и китайское присутствие в горнодобывающем секторе Таджикистана. Наиболее показателен пример золоторудных месторождений «Верхний Кумарг» и «Восточный Дуоба» в Айнинском районе, которые получила в разработку компания TBEA в счет строительства ТЭЦ «Душанбе-2». Еще один заметный проект — TALCO Gold, созданный таджикской стороной и китайской Tibet Huayu Mining для разработки золоторудного месторождения «Зарнисор». Вокруг таких объектов чаще всего возникают вопросы о загрязнении рек, воздуха и почв, а также о том, что экологические риски и издержки остаются внутри страны, тогда как основные выгоды уходят инвесторам и связанным с ними структурам. На этом фоне Таджикистан все чаще выглядит не просто получателем инвестиций, а территорией, где экологические риски выносятся за пределы более жестко регулируемых экономик.
Угольный фактор
Не менее показателен и угольный фактор. Запуск ТЭЦ «Душанбе-2» на угле стал одним из самых спорных решений последних лет: станцию разместили в черте столицы, рядом с жилой застройкой и зелеными зонами, а первые жалобы жителей были связаны с пылью, копотью и оседающими на домах угольными частицами. По данным профильных материалов, проект финансировался в основном за счет льготного кредита китайского Эксимбанка, а сама станция стала крупнейшей ТЭЦ в стране и основным потребителем местного угля.
Угольная генерация дает не только дым, но и золу, тяжелые частицы и токсичные выбросы, что особенно чувствительно для густонаселенной столицы. В совокупности с цементными предприятиями и строительным бумом этот фактор делает Душанбе городом, где экологическая нагрузка накапливается сразу из нескольких источников.
Таким образом, экологический кризис в Таджикистане складывается не из одного, а из целого набора взаимосвязанных факторов и во многом стал следствием курса власти, который ставил политические и коммерческие интересы выше экологических ограничений. Теперь эту же проблему пытаются представить как новую инвестиционную возможность.
