Не чужие, но другие: Памир и кризис внутреннего многообразия в Таджикистане
В Таджикистане Памир все чаще воспринимается не как пространство культурного многообразия, а как источник политической настороженности. Язык, вера и региональная солидарность памирцев, которые могли бы быть частью общего национального наследия, постепенно оказались втянуты в логику безопасности, контроля и подозрения. Это изменило не только отношения между Душанбе и ГБАО, но и само положение и восприятие памирцев внутри страны.
Далеру 24 года. Он родился в Памире, вырос в семье, где дома говорили на шугнанском, в школе учился на таджикском, а сегодня живет в Душанбе и выступает за республиканскую спортивную команду. Он не считает себя человеком «снаружи». Наоборот, говорит, что представляет страну, тренируется под ее флагом и хочет быть частью общего будущего.
Но есть момент, который он объясняет осторожно, подбирая слова.
«С одной стороны, я чувствую себя частью страны, — говорит он. — Но когда я пытаюсь сохранить свой язык, свою веру, свои традиции, я иногда сталкиваюсь с недопониманием. Как будто это воспринимается не как нормальная часть моей личности, а как что-то неправильное».
В этих словах нет политического лозунга. Скорее, это бытовое ощущение человека, который одновременно находится внутри государства и рядом с невидимой границей. Формально он такой же гражданин, как и все остальные. Но его язык, религиозная принадлежность, региональная память и культурная среда все чаще становятся не просто признаками многообразия, а поводом для настороженности.
Именно в этом напряжении сегодня во многом проявляется памирский вопрос в Таджикистане. Речь идет не только о конфликте между центром и регионом. Речь о том, как государство и общество обращаются с внутренним разнообразием: признают его, обсуждают и включают в общую идентичность или упрощают до проблемы безопасности.
От «особого региона» к «проблемному региону»
Горно-Бадахшанская автономная область всегда занимала особое место в политической и символической географии Таджикистана. Это самый большой по территории, но один из наименее населенных регионов страны. Высокие горы, сложная транспортная доступность, близость к Афганистану, сильные локальные идентичности и исторически заметная роль неформальных авторитетов сделали Памир территорией, которую Душанбе часто воспринимал не только как удаленную, но и как потенциально трудную для управления.
Долгое время эта особость могла описываться относительно нейтрально: «горный регион», «приграничная зона», «культурно своеобразная часть страны». Но с начала 2010-х годов язык постепенно изменился. В официальной и окологосударственной риторике все чаще стали звучать темы «незаконных вооруженных групп», «наркотрафика», «криминальных структур», «угрозы стабильности» и «опасности сепаратизма».
У этой риторики есть свои объяснения. Для властей Таджикистана ГБАО не просто культурно отличающийся регион. Это приграничная территория рядом с Афганистаном, через которую, по версии государственных структур, могут проходить наркотрафик, контрабанда и трансграничные угрозы. В памяти таджикского государства также остается гражданская война 1990-х годов, после которой любые самостоятельные региональные центры влияния воспринимаются как риск для политической стабильности.
Часть жителей других регионов Таджикистана тоже может смотреть на Памир через призму подозрения. Для одних памирцы кажутся слишком закрытыми и сплоченными. Для других заметная роль исмаилитских институтов, сильная диаспора и отдельные языки создают впечатление обособленности. Кто-то воспринимает региональную солидарность памирцев как нежелание «быть как все». Эти восприятия не всегда основаны на реальном знании Памира, но они существуют и влияют на общественное отношение.
Проблема начинается там, где такие страхи и стереотипы превращаются в устойчивую политическую оптику. Когда культурное различие больше не рассматривается как часть внутреннего устройства страны, а начинает читаться как угроза.
2012 год: силовой поворот
Одним из важных рубежей стал 2012 год. После убийства генерала спецслужб Абдулло Назарова власти начали масштабную спецоперацию в ГБАО. Официально она была направлена против подозреваемых в убийстве и местных вооруженных групп. Тогда регион оказался в центре внимания как пространство, где государство стремилось восстановить прямой контроль над вооруженными и неформальными структурами.
Для Душанбе это был вопрос безопасности и демонстрации того, что государство не допустит автономных центров силы. Для многих жителей Памира это выглядело иначе: как силовое вторжение в регион, где местные проблемы снова решаются не через диалог, а через спецоперацию.
Именно после 2012 года образ Памира как «сложного» и «опасного» региона стал закрепляться сильнее. В официальной логике речь шла о борьбе с криминалом и незаконными вооруженными группами. В восприятии значительной части памирцев происходило расширение подозрения на весь регион: если есть отдельные вооруженные фигуры, то под тенью оказываются общины, семьи, молодежь, активисты, журналисты, религиозные и культурные институты.
Так региональная особенность постепенно стала связываться с вопросами безопасности. Памир все чаще описывался не как часть страны со сложной историей, а как пространство, которое нужно постоянно контролировать.
2021–2022 годы: от подозрения к открытому давлению
Новый и гораздо более тяжелый этап начался в ноябре 2021 года. После гибели Гулбиддина Зиёбекова, молодого жителя Рошткалинского района, в Хороге начались протесты. По данным правозащитных организаций, протестующие требовали расследования его смерти, привлечения виновных к ответственности и прекращения давления на местных жителей. Международные правозащитные структуры позже отмечали, что после этих протестов власти ограничили доступ к интернету в ГБАО. Human Rights Watch в феврале 2022 года призвала власти Таджикистана восстановить полноценный доступ к интернету в автономной области, указав, что связь была отключена после протестов 25 ноября 2021 года.
В мае 2022 года напряжение переросло в новый кризис. В Хороге и Рушанском районе прошли протесты, после чего власти начали силовую операцию. Официальная версия Душанбе заключалась в том, что государство действует против «организованных террористических групп», криминальных структур и лиц, угрожающих общественному порядку. 17 июня 2022 года Межведомственный штаб по обеспечению безопасности и общественного порядка в ГБАО через государственное агентство «Ховар» заявил, что «полностью прекращена деятельность организованных террористических групп» на территории области.
МВД Таджикистана также называло часть жителей Рушанского района участниками «преступных и экстремистско-террористических группировок». По сообщениям СМИ, ведомство заявляло о задержании 46 жителей Рушана, участвовавших в митингах, тогда как их родственники утверждали, что речь идет о мирных жителях, не причастных к террористическим действиям.
Правозащитные организации представили иную картину. Human Rights Watch в мае 2022 года призвала власти расследовать применение силы против протестующих в Хороге и Рушане, отметив, что центральные власти называли протестующих «боевиками» и «членами террористических групп». В августе 2022 года HRW заявила, что десятки задержанных после майских протестов столкнулись с закрытыми и несправедливыми судами, часто без доступа к адвокатам и материалам дела.
Amnesty International в отчете за 2022–2023 годы писала, что десятки этнических памирцев были убиты при подавлении протестов и в ходе последующей «анти-террористической операции», а активисты, местные лидеры, журналисты и блогеры были арестованы и приговорены после несправедливых судебных процессов. Организация также указывала на сообщения о пытках и ограничении доступа к информации.
Позже Amnesty International назвала ситуацию «системной дискриминацией» памирского меньшинства, заявив, что после протестов 2021–2022 годов страх, преследования и нарушения прав стали более укорененными. FIDH, OMCT и CIVICUS в 2025 году также заявили о продолжающихся систематических репрессиях против памирцев, подчеркнув, что давление усилилось после событий 2022 года.
Для властей это была история о безопасности, борьбе с экстремизмом, криминалом и попытками дестабилизации. Для многих памирцев это стало травмой коллективного масштаба. Не только из-за погибших и задержанных, но и из-за ощущения, что весь регион оказался под подозрением.
После 2022 года изменилась сама атмосфера. Усилился контроль над публичной речью, активизмом, гражданскими инициативами, религиозными и культурными формами самоорганизации. Люди стали осторожнее говорить о событиях, о своей идентичности, о правах, о памяти. В регионе, где и раньше существовала дистанция между государством и обществом, эта дистанция стала глубже.
Human Rights Watch в своем World Report 2026 отметила, что до сих пор не было независимого расследования и привлечения к ответственности за подавление протестов в ГБАО в 2021 и 2022 годах, а представители памирской этнической группы продолжают сообщать о высоком уровне давления и преследований со стороны властей.
Что такое «внутренний неоколониализм» в памирском контексте
Термин «внутренний неоколониализм» звучит резко, и его важно объяснить аккуратно. В данном случае речь не о классическом колониализме, где внешняя империя управляет завоеванной территорией. Речь о внутренней модели власти, при которой центр относится к периферии не как к равноправной части политического сообщества, а как к объекту управления, контроля и переопределения.
В памирском случае это проявляется в нескольких вещах.
Во-первых, центр получает право определять, какие формы идентичности допустимы, а какие подозрительны. Язык, вера, региональная память и локальная солидарность могут быть признаны только до тех пор, пока они не выходят за рамки безопасного фольклора.
Во-вторых, политические и культурные требования региона переводятся на язык безопасности. Если люди говорят о справедливости, расследовании насилия, уважении к местной специфике или праве на память, это может интерпретироваться не как гражданская позиция, а как признак нелояльности.
В-третьих, периферия лишается права самой объяснять себя. За нее говорят силовые структуры, государственные СМИ, чиновники и лояльные эксперты. В результате жители региона становятся объектом описания, но не субъектом разговора.
И, наконец, такая модель часто оправдывается словами о стабилизации. Формально контроль объясняется необходимостью порядка. Но если порядок достигается через страх, молчание и вытеснение идентичности, он не решает проблему. Он лишь замораживает ее.
Именно поэтому понятие «внутренний неоколониализм» в данном контексте не означает, что Памир является внешней колонией. Оно описывает асимметрию власти внутри государства: центр управляет регионом как пространством риска, а не как равноправной частью политического сообщества.
Памирцы внутри таджикской нации
Главное противоречие заключается в том, что памирцы не являются внешней группой. Они граждане Таджикистана, часть политической нации, участники общей истории, экономики и общественной жизни. Многие служат в государственных структурах, учатся в таджикских школах и университетах, работают в Душанбе, Худжанде, Бохтаре, за рубежом, представляют страну в спорте, науке, культуре и бизнесе.
Но при этом памирцы сохраняют собственную этнокультурную специфику. Их языки, включая шугнанский, рушанский, ваханский, ишкашимский и другие, относятся к восточноиранской группе и не являются диалектами таджикского. Во многих семьях именно эти языки остаются языками дома, памяти, родства и детства.
Однако публичная сфера в Таджикистане устроена иначе. Образование, государственное делопроизводство, большинство СМИ и официальная коммуникация функционируют преимущественно на таджикском и русском языках. Это не просто техническая деталь. Когда язык отсутствует в школе, медиа, культурной политике и официальной символике, он постепенно вытесняется из будущего. Он остается в семье, но теряет институциональную поддержку.
Amnesty International в своем обзоре по Таджикистану указывала, что памирское меньшинство продолжает сталкиваться с дискриминацией и преследованием, а его языки, культурные практики и религиозная идентичность остаются ограниченными или отрицаемыми.
Религиозное различие также имеет значение. Большинство таджиков являются суннитами, тогда как значительная часть памирцев исповедует исмаилизм. Само по себе это различие не должно быть источником конфликта. Наоборот, оно могло бы быть примером религиозного многообразия внутри одной страны. Но в условиях подозрительности любая отдельность может быть прочитана как дистанция.
Так возникает сложная ситуация. Памирцы включены в таджикскую нацию, но их отличие не всегда признается как равноправная часть этой нации. От них как будто ожидают лояльности без права на видимую отдельность.
Почему другие регионы могут не понимать Памир
Для сбалансированного разговора важно признать: недоверие к Памиру возникает не только из-за государственной риторики. Оно подпитывается и реальными социальными дистанциями.
Многие жители других регионов мало знают о памирских языках, исмаилизме, истории ГБАО и травмах последних десятилетий. Для них Памир часто существует через слухи, стереотипы и сообщения государственных СМИ. Если человек никогда не был в Хороге, не слышал шугнанскую речь, не общался с памирскими семьями, не понимает, как устроена их религиозная и культурная жизнь, он легко принимает готовые объяснения.
Кроме того, в Таджикистане в целом слабая культура публичного разговора о меньшинствах. Национальная идентичность часто строится вокруг идеи единства, но не всегда умеет включать различие. В такой модели любое сильное локальное «мы» воспринимается как угроза общему «мы».
Обычный житель Душанбе или Куляба может спрашивать: почему памирцы так сильно держатся за свой регион? Почему они говорят на своих языках? Почему у них такая заметная внутренняя солидарность? Почему они болезненно реагируют на действия силовиков? Эти вопросы не всегда враждебны. Иногда за ними стоит незнание. Но если на них отвечают только силовые структуры, недоверие становится глубже.
Официальная логика Душанбе
Официальный Душанбе последовательно отвергает обвинения в дискриминации памирцев. Власти утверждают, что их действия направлены не против региона, этнической группы или религиозной идентичности, а против криминальных групп, незаконного оборота оружия, наркотрафика, экстремизма и попыток дестабилизации.
В этой логике ГБАО рассматривается прежде всего как зона повышенного риска: приграничный регион, находящийся рядом с Афганистаном, где могут действовать каналы контрабанды, наркотрафика и трансграничные преступные сети. С точки зрения государства, жесткий контроль необходим для защиты территориальной целостности, общественного порядка и безопасности граждан.
Эту позицию нельзя просто игнорировать. У любого государства есть право и обязанность бороться с преступностью и защищать безопасность. Более того, в ГБАО действительно существовали сложные отношения между государственными институтами, местными авторитетами, неформальными сетями и силовыми структурами.
Однако ключевой вопрос заключается в другом: где проходит граница между борьбой с конкретными нарушениями закона и коллективным подозрением в отношении целого региона?
Когда государство смешивает эти два уровня, оно совершает стратегическую ошибку.
Если преступление совершает конкретный человек, ответственность должна быть индивидуальной. Если же под подозрение попадает целая группа, регион или идентичность, это уже не правосудие, а политическое обобщение. Именно оно разрушает доверие.
Где ошибка государства
Силовая модель может дать быстрый результат: разогнать протест, задержать активистов, закрыть информационное пространство, заставить людей молчать. Но в долгосрочной перспективе она создает другую проблему. Люди перестают верить, что государство способно быть нейтральным арбитром. Они начинают воспринимать его как сторону конфликта.
Для Памира это особенно опасно, потому что региональная идентичность там сильна не только из-за политики. Она укоренена в языке, географии, религии, памяти и семейных связях. Давление на такую идентичность редко приводит к ее исчезновению. Чаще оно делает ее более болезненной и оборонительной.
Особенно разрушительно действует отсутствие независимого расследования. Пока события 2021–2022 годов остаются в публичном поле только в двух несовместимых версиях — государственной версии о борьбе с террористическими группами и правозащитной версии о подавлении протестов и систематическом давлении на памирцев — общество не получает пространства для доверия.
Без независимой проверки фактов каждая сторона остается в своей памяти. Государство говорит о безопасности. Памирцы говорят о травме. Между этими двумя языками почти нет моста.
Нарратив угрозы и его последствия
Нарратив подозрения строится не обязательно через прямую ненависть. Он может выглядеть как набор «разумных» фраз: регион сложный, там много криминала, люди не всегда лояльны, внешние силы могут использовать ситуацию, нужна жесткая рука, иначе будет хаос.
Но именно такие формулы постепенно меняют общественное восприятие. Памирец в Душанбе, Москве, Берлине или Варшаве начинает чувствовать, что должен постоянно доказывать свою нормальность. Его язык становится поводом для вопроса. Его вера становится темой подозрения. Его память о погибших и задержанных воспринимается как политический вызов.
Так различие превращается в стигму.
Особенно тяжело это сказывается на молодежи. Молодые памирцы часто живут сразу в нескольких мирах. Они учатся на таджикском, говорят дома на памирских языках, следят за глобальной культурой, имеют родственников в миграции, общаются в социальных сетях и одновременно чувствуют давление молчать о региональной травме. Для них вопрос идентичности становится не абстрактным, а ежедневным.
Далер, спортсмен из Душанбе, говорит об этом без громких слов: «Я не хочу выбирать между страной и своим домом. Но иногда кажется, что от меня ждут именно выбора».
Эта фраза, возможно, лучше всего описывает проблему. Памирский вопрос не должен быть вопросом выбора между лояльностью и идентичностью. Он должен быть вопросом того, как гражданин может оставаться частью страны, не отказываясь от себя.
Что можно изменить
Выход из этой ситуации не может быть быстрым. Недоверие, накопленное за годы, не исчезает после одного заявления или одной реформы. Но есть шаги, которые могли бы снизить напряжение.
Первое — независимое расследование событий 2021–2022 годов.
Без ответа на вопрос о погибших, задержанных, пытках, закрытых процессах и ответственности силовиков доверие восстановить невозможно. Даже если государство считает свои действия оправданными, оно должно быть готово к проверке фактов. Такая проверка могла бы включать независимых юристов, представителей гражданского общества, международных экспертов и доступ к материалам дел.
Второе — отказ от коллективного языка подозрения.
Власти, СМИ и публичные фигуры должны разделять конкретные уголовные обвинения и отношение к региону в целом. Нельзя превращать памирскую идентичность в политическую улику. Если речь идет о преступлении, оно должно расследоваться как индивидуальное действие, а не как характеристика сообщества.
Третье — признание памирских языков и культуры как части национального наследия Таджикистана.
Это может включать образовательные программы, поддержку локальных языков в культурных проектах, научные исследования, публикации, медиаинициативы и школьные материалы о многообразии страны. Важно, чтобы памирские языки не воспринимались как угроза таджикскому языку, а рассматривались как часть исторического богатства региона.
Четвертое — создание постоянного механизма диалога между центром и обществом ГБАО.
Такой диалог не должен быть декоративным. Он должен позволять говорить о болезненных темах: безопасности, правах, памяти, молодежи, миграции, религиозной жизни и развитии региона. Важно, чтобы в нем участвовали не только чиновники, но и представители местных сообществ, юристы, культурные деятели, молодежь, женщины и независимые эксперты.
Пятое — развитие ГБАО не только как объекта инфраструктурных программ, но как региона с собственным человеческим потенциалом.
Дороги, школы и больницы важны. Но не менее важно, чтобы местные жители участвовали в принятии решений, а не только получали готовые решения сверху. Без участия местных сообществ даже полезные проекты могут восприниматься как продолжение внешнего управления.
Вместо заключения
История Памира показывает, насколько трудно государствам работать с внутренним многообразием. Гораздо проще объявить различие проблемой, чем признать его частью общей политической реальности. Проще говорить о стабильности, чем о доверии. Проще контролировать регион, чем разговаривать с ним.
Но долгосрочная стабильность не строится на подозрении. Она строится на уверенности граждан в том, что их не заставят выбирать между своей идентичностью и принадлежностью к стране.
Памирцы не являются внешними по отношению к Таджикистану. Они не «чужие» внутри государства. Они часть страны, но часть со своим языком, верой, памятью и опытом. Именно признание этой сложности могло бы стать началом нового разговора.
Пока же различие слишком часто объявляется угрозой. И в этом, возможно, главная опасность не только для Памира, но и для самого таджикского государства.
